Справедливость (Justice)

Одна из 4 основополагающих добродетелей, заключающаяся в почтении к равенству и законности, правам индивидуумов и праву как институту. Справедливость подразумевает, что закон должен быть одним для всех, что право должно уважать права отдельных людей, в конце концов, что правосудие в юридическом смысле слова должно быть справедливым исходя из убеждений морали. Как обеспечить Справедливость (Justice) гарантированную справедливость? Никак. В абсолютном значении это нереально, вот почему политика, даже если она стремится быть справедливой, всегда конфликтна и уязвима. Но другого пути все равно нет. Никакая власть не бывает справедливой, но справедливость без власти недостижима.

«Имущественное равенство, наверняка, справедливо, но…» – пишет Паскаль. Но что? Но право считает по Справедливость (Justice) другому и защищает личную собственность, как следует, имущественное неравенство. Это достойно сожаления? Необязательно (общество неравенства может быть более процветающим даже исходя из убеждений беднейших слоев населения, чем общество равенства). Хотя такое и может быть (а именно, если справедливость ценится выше благоденствия). Но кто решает, каким быть обществу? Действующее право Справедливость (Justice) (не случаем в слове «справедливость» содержится корень «прав»). Означает, решение принимают самые справедливые? Никак нет. Его принимают самые сильные, а в демократическом обществе – это практически всегда большая часть. Является ли личная собственность составляющей естественного права? И является ли она одним из прав человека? Это два совсем различных вопроса Справедливость (Justice), но ни какой-то из них не имеет решения в рамках 1-го только права, так как вопросы эти больше философские, чем юридические, и больше политические, чем нравственные. «Не умея сделать так, чтоб сила повиновалась справедливости, – продолжает Паскаль, – мы представляем справедливым послушание силе. Не умея усилить справедливость, мы оправдываем силу Справедливость (Justice), чтоб соединить справедливость с силой ради установления мира, который есть высшее благо» («Мысли», 81–299; см. также 103–298).

Тут мы сталкиваемся с условным нравом публичного контракта, но сама эта условность проливает на него броский свет. «Справедливость сама по для себя, – показывает Эпикур, – не есть нечто, но в отношениях людей вместе в любых местах Справедливость (Justice) всегда она есть некий контракт о том, чтоб не вредить и не вытерпеть вреда» («Максимы», 33; см. также максимы 31–38). И непринципиально, существует ли схожий контракт практически. Для справедливости довольно, чтоб он мог существовать на теоретическом уровне; он, как подчеркивает Кант, является «правилом, а не истоком построения страны; не Справедливость (Justice) принципом его основания, но принципом его управления» («Размышления», Ак. XVIII, 7734; см. также «Теория и практика», II, следствие). Решение считается справедливым, если оно может получить легитимное одобрение со стороны всех (всего народа, как уточняет Кант) и каждого отдельного человека (если он абстрагируется от собственных эгоистических либо несущественных интересов; Роулз (223) именует это «исходной Справедливость (Justice) позицией» либо «пеленой незнания»). Это принципиально для страны, но более принципиально и для индивидуумов. «Я само по себе несправедливо, – пишет Паскаль, – считая себя центром всего» («Мысли», 597–455). Против этого и борется справедливость, универсальная по собственной сути, во всяком случае принципно универсальная; она ориентирована против эгоизма отдельного человека и содействует децентрализации Справедливость (Justice). Исходя из этого Ален определяет последующее правило, имеющее всеобщее значение конкретно поэтому, что оно принципиально для каждого: «Заключая хоть какой контракт либо вступая в всякую сделку, поставь себя на место другого человека, вспомни все, что для тебя понятно, прикинь, как ты свободен от обязательств, и взгляни, одобрил Справедливость (Justice) бы ты на его месте эту сделку либо этот договор» («О справедливости», глава 81). Но раз это правило значимо для отдельных индивидуумов, оно значимо и для людей страны. Если оно значимо для морали, оно значимо и для политики – при условии, что граждане исполняют собственный долг. «Прав, – показывает Кант, – хоть какой Справедливость (Justice) поступок, который либо согласно максиме которого свобода произвола каждого совместима со свободой каждого в согласовании со всеобщим законом» («Метафизика нравов», часть I, Введение в учение о праве, § С). Схожее сосуществование свобод под сенью 1-го закона подразумевает их равенство, само мало юридическое, точнее сказать, оно претворяет это равенство в Справедливость (Justice) жизнь (даже притом, что существует бессчетное огромное количество примеров фактического неравенства). Другого пути нет, ибо это и есть справедливость – та, которую приходится повсевременно улучшать, та, которую нужно защищать, та, за какую необходимо биться.

Справедливый (Juste)

Уважающий справедливость – законность и равенство, право как институт и права индивидуумов, – и готовый за нее биться Справедливость (Justice). Другими словами, справедлив тот, для кого законность и почтение к правам людей составляют одно. Закон – один для всех (законность должна уважать принцип равенства); применение закона должно быть справедливым; в конце концов, право должно защищать права отдельных людей. Справедливость – самый высочайший долг, но не добродетель. Друзьям, пишет Аристотель, ни к Справедливость (Justice) чему справедливость, но даже справедливым людям нужна дружба (см.: «Никомахова этика», книжка VIII, 1). Таким макаром, любовь, не являющаяся долгом, стоит больше справедливости, которая долгом как раз является. Праведникам это отлично понятно, но они поступают по справедливости даже с теми, к кому не испытывают любви.

Сопоставление (Comparaison)

Сравнение языковыми Справедливость (Justice) средствами 2-ух разных объектов или с целью выделить их сходство либо различие, или, в поэзии, с целью вызвать образ 1-го, называя другое. Если сопоставление неявное, мы говорим о метафоре. Если одним из объектов сопоставления является абстрактное понятие – о знаке.

Становление (Devenir)

Изменение, рассматриваемое как глобальное явление. Как следует Справедливость (Justice), это само бытие, так как оно пребывает в неизменной изменчивости. «Panta rhei» («Все течет»), – произнес Гераклит. Вправду, все течет, все меняется, все проходит и ничто не стоит на месте. Нельзя два раза войти в одну и ту же реку; не достаточно того, как уточняет Кратил, в одну и ту Справедливость (Justice) же реку нельзя войти даже единожды: пока ты в нее входишь, она уже становится другой.

В философии Гегеля становлением именуется единство бытия и ничто; переход первого во 2-ое и второго в 1-ое. Вот почему становление – 1-ое конкретное выражение мысли (тогда как бытие и ничто сущность пустые абстракции), а как следует, и Справедливость (Justice) первичная правда. Гегель верен Гераклиту и действительности. Настоящее, пишет он, есть то, что является становлением себя самого.

Старость (Vieillesse)

Старение – это износ живого организма, в процессе которого понижаются его возможности (способность существовать, мыслить, действовать и т. д.), и организм приближается к погибели. Как следует, старение – это процесс, и несложно увидеть Справедливость (Justice), что процесс быстрее инволюционный, чем эволюционный, быстрее деградация, чем прогресс, быстрее отступление, чем движение вперед. Старость – состояние, возникающее как итог этого процесса; состояние, по определению незавидное (кому бы не хотелось остаться юным?), но по сопоставлению со гибелью все-же предпочтительное, во всяком случае, практически для каждого человека. Ведь Справедливость (Justice) погибель – ничто, а старость – все-же кое-что.

Я не верю в достоинства старости, и уж тем паче – в типо присущие старости значимость и величие (вопреки Гюго). Да, и в старости можно двигаться вперед, и любой из нас, если постарается, отыщет в собственном окружении подобные примеры, но сразу Справедливость (Justice) обязан будет признать, что эти примеры являют собой быстрее исключение, чем правило. Но даже тогда и несложно увидеть, что прогресс если и имеет место, то не благодаря старости, а вопреки ей, а нередко и в беспощадной борьбе со старостью. Как же опыт, спросите вы, как зрелость мозга, культурный багаж? Всем Справедливость (Justice) этим мы должны не столько старости, сколько жизни, которая длится невзирая ни на что; не столько собственному износу, сколько умению ему сопротивляться; не столько преклонному возрасту, сколько предыдущим ему годам. Жизнь – это достояние. И время – достояние. А вот старость – уже не достояние, а сплошная нужда: времени становится совершенно Справедливость (Justice) не достаточно, жизнь понемногу уходит. Да, опыт 70-летнего старика не сравним с опытом 20-летнего юноши, это факт, для разъяснения которого довольно обычной математики. Но этот опыт не имеет конкретной связи со старостью. Если б у нас была другая генетическая программка, мы могли бы достигать 70-летия без всяких признаков старения, либо, напротив Справедливость (Justice), старость могла бы настигать нас, как это происходит со многими видами животных, уже в 15 либо 20 лет. Ставить символ равенства меж старостью и возрастом означает совершать огромную ошибку. Хотя на практике то и другое практически всегда находятся в неразрывной связи, по сути идет речь о 2-ух совсем различных реальностях Справедливость (Justice). Понятно, что существует достаточно редчайший вид патологии развития, при котором наблюдается резкое старение организма, так что к 30 годам человек уже смотрится глубочайшим стариком. В то же самое время есть 80-летние люди, которые ведут себя бодрее, чем многие юные, и сохраняют поразительную восприимчивость, – время над ними будто бы не императивно Справедливость (Justice). Их и стариками-то не назовешь, во всяком случае, ни за что не дашь им их лет. Но эти счастливые исключения не отменяют, а только подтверждают общепринятое правило, согласно которому после определенного возраста в организме человека начинается необратимая деградация. Ее время от времени можно замедлить, но приостановить Справедливость (Justice) нельзя. Практически у всех из нас физические и интеллектуальные возможности в 40 лет уже не те, что в 20; в 60 – не те, что в 40, в 80 – не те, что в 60… Это что-то вроде энтропии «от первого лица»: стоит миновать пик зрелости, как хаос и вялость системы организма непреклонно начинают стремиться к максимуму Справедливость (Justice). Старение и есть эта тенденция, а старость – ее итог. Правда, это не воспрепядствовало Канту написать «Критику возможности суждения», когда ему перевалило за 60, а Гюго и в 80 оставаться все этим же гением, пышущим актуальной силой. Но сказать за это спасибо они должны были собственному здоровью, а никак не старости. И Справедливость (Justice) дело даже не в гениальности того и другого – просто им подфартило. Монтень, проживший довольно длиннющий для собственного времени век и начавший писать достаточно поздно, никогда не заблуждался относительно так именуемых преимуществ старости:

«Я не выношу тех приступов раскаяния, которые находят на человека с годами. Тот, кто заявил в древности, что он Справедливость (Justice) нескончаемо признателен годам, ибо они освободили его от сладострастия, держался на этот счет совершенно других взглядов, чем я: никогда я не стану превозносить бессилие за все его надуманные благодеяния… И мне было бы обидно и постыдно, что убожество и печали моего заката имеют право предпочесть себя тем Справедливость (Justice) восхитительным денькам, когда я был здоров, неунывающ, полон сил, и что меня необходимо ценить не такового, каким я был, но такового, каким я сделался, перестав быть собой… Старость налагает морщины не только лишь на наши лица, но еще в большей мере на наши мозги, и что-то не видно душ – либо Справедливость (Justice) они встречаются очень изредка, – которые, старясь, не отдавали бы плесенью и кислятиной. Все в человеке идет совместно с ним в гору и под гору» («Опыты», книжка III, глава 2).

Он очень обожал жизнь и правду, чтоб сказать доброе слово о старости. И наслаждался тем, что кротко принял ее. Мне Справедливость (Justice) кажется, что в отношении старости на большее замахиваться не стоит. Погибель соберет все наши тетрадки, но отметок ставить не будет.

Стиль (Style)

Вопреки известному выражению Бюффона («Человек – это стиль»), поставить символ равенства меж тем и другим нельзя. Самый выдающийся человек может не иметь отточенного стиля. Мне лично известны некие Справедливость (Justice) достойные всяческого почтения люди, которые пишут очень меркло и невыразительно. И напротив, есть блестящие стилисты, которые при близком знакомстве оказываются очень средними личностями. Стиль – это метод деяния, манера письма либо творческая манера вообщем, в некий мере вправду отражающая личные особенности человека, но только в той мере, в Справедливость (Justice) какой этот человек обладает специфичным дарованием или обладает специфичным мастерством. Стиль – это не человек, а способность человека (характерная далековато не многим) отыскивать такие выражения, которые подчеркивают его непохожесть на других людей. В стиле заключается единичность таланта – так, как единичность может быть профессиональной. Как следует, стиль – это сила, но совместно с тем Справедливость (Justice) и предел. Есть величайшие живописцы, не имеющие стиля, как есть и такие, кто работает в различных стилях и умеет освобождаться от стилистических кандалов. Потому слова «стилист» и «стилизация» могут употребляться в уничижительном смысле. Быть стилистом в данном случае значит уделять чрезвычайно огромное внимание вопросам формы и оригинальности. Если человеку есть Справедливость (Justice) что сказать, разве он станет придавать такое значение форме собственного выражения? Пленный своей манеры и своей единичности, как может он претендовать на универсальность? Сравните, например, Сиорана и Монтеня. 1-ый – броский стилист. 2-ой – гений.

Совместно с тем безусловно, что наличие стиля – лучше, чем безликость и банальность. Только Справедливость (Justice) 1-го стиля не много. Стиль сам по для себя не может поменять сути. Я отлично понимаю, что свой стиль есть у Эль Греко и у Ренуара, а у Пикассо вообщем огромное количество стилей. Но я далековато не уверен, что собственный стиль есть у Веласкеса, хотя, на мой взор, этот живописец превосходит перечисленных Справедливость (Justice) силой гения.

Стоик (Stoicien)

Последователь стоицизма. Чтоб стать реальным стоиком, не считая познания учения стоиков нужна к тому же стойкость.

Стоицизм (Stoicisme)

Старая философская школа, основанная Зеноном из Китиона. Была переосмыслена и обновлена Хрисиппом, а предстоящее развитие получила благодаря Сенеке, Эпиктету и Марку Аврелию. Своим заглавием школа Справедливость (Justice) должна не основоположнику, а месту, где Зенон встречался с учениками (по-древнегречески «Стоя» значит «портик»). Это не случайность, так как стоики считали себя сначала последователями Сократа и школы киников, чье учение они привели в стройную систему. Если Диогена Платон называл «сошедшим с мозга Сократом», то Зенон мог бы удостоиться Справедливость (Justice) от него звания Диогена, вновь обретшего разум.

Стоицизм – это сознательный и случайный материализм. Он признает только тело и присваивает значение только воле. Все, что от нас не зависит, исходя из убеждений нравственности индифферентно; в категорию хорошего либо злого попадают только те вещи, которые зависят от нас. Как следует, абсолютной ценностью является Справедливость (Justice) добродетель, и счастье человека состоит в том, что быть добродетельным, а совсем не в том, чтоб получать от жизни наслаждение. Таким макаром, мораль стоиков противоборствует эпикурейскому гедонизму – так же, как их видение физического мира как некоей непрерывности противоборствует атомизму. Совместно с тем и стоицизм и эпикуреизм относятся Справедливость (Justice) к рационалистическим учениям. Вот только у стоиков в отличие от эпикурейцев разум не ограничивается разъяснением мира – он выносит оценки, управляет поступками и направляет деяния как мудреца, так и всех других людей. Разум есть Бог, либо божественное начало всех вещей. Отсюда акцентированная набожность стоиков, которая, являя собой разновидность фатализма Справедливость (Justice), все же содействует освобождению человека. Отсюда же стоический пантеизм, приметно окрашенный в гуманистические тона. Все на свете уместно, означает, нам остается только самим стать разумными. Все на свете справедливо, означает, от нас требуется всегда поступать по справедливости. Стоик – космополит. «Если духовное у нас общее, – пишет Марк Аврелий, – то и разум, которым мы Справедливость (Justice) умны, у нас общий. А раз так, то и тот разум общий, который велит делать что-либо либо не делать; а раз так, то и закон общий; раз так, мы граждане; раз так, причастны государственности; раз так, мир есть вроде бы город. Ибо какой, скажи, другой общей государственности причастен Справедливость (Justice) весь человечий род?» («Размышления», книжка 4, 4). В конце концов, стоицизм – это актуализм. «Существует только настоящее», – учит Хрисипп, и реального полностью довольно для спасения. Как следует, ни на что надежды не нужно; нужно направлять свою волю на достижение того, что от нас зависит, и терпеливо сносить то, что от Справедливость (Justice) нас не зависит. Стоицизм – это школа мужества, трезвости мозга и безмятежности. Потому стоическим в широком смысле слова именуют хоть какое поведение, отвечающее этим аспектам. Вправду, можно вести себя стоически, совсем не будучи стоиком. Чтоб делать то, что ты должен делать, и мужественно вытерпеть удары судьбы, совершенно не непременно веровать в провидение Справедливость (Justice) либо какую бы то ни было философскую систему. Это признает и Марк Аврелий: «Если Бог, то все отлично; а если наобум все, то хоть ты не наугад» (IX, 28).

Стоический (Stoique)

Соответствующий для учения стоиков или достойный этого учения. Стоическим именуют не столько образ мыслей, сколько образ деяния, отношение к Справедливость (Justice) жизни. Обычно, эпитетом «стоический» вознаграждают выдающееся мужество, в особенности способность мужественно переносить боль. Чтоб вести себя стоически, очевидно, совершенно не непременно быть стоиком, другими словами исповедовать стоицизм. Эпикур, к примеру, воистину стоически переносил заболевания, что не мешало ему оставаться основоположником эпикуреизма.

Страсть (Passion)

Личное переживание, которому мы Справедливость (Justice) не способны помешать и которое не можем вполне преодолеть. Страсть и обратна, и симметрична действию. Душа подчиняется телу, как гласили классики, т. е. той части себя, которая не мыслит либо мыслит некорректно. Таким макаром, последней степенью страсти является безумие, а ее доброкачественной формой – склонность либо наклонность. Но в большинстве случаев словом Справедливость (Justice) «страсть» именуют не 1-ое и не 2-ое, а нечто промежуточное.

Страсть это состояние души, часто выраженное очень ярко, но при всем этом неавтономное. Декарт мог бы именовать страсть движением души, возникающим под воздействием тела, деяния которого она чувствует («Страсти души», часть I, § 27–29). Спиноза, наверняка, произнес бы Справедливость (Justice), что это аффект, адекватной предпосылкой которого сам человек не является («Этика», часть III, определение 3; см. также «Общее определение аффектов»; ср.: латинский текст «Принципов философии Декарта»). Отсюда – пассивность страсти, являющаяся не бездействием (что опровергается опытом), но навязанным действием. Страсть это то, что во мне посильнее меня. Свободная, добровольческая страсть перестает быть страстью Справедливость (Justice) – с этим согласится каждый, кто когда-либо испытывал страсть. Мы не решаем волевым порядком, что влюбимся до безумия, что вдруг разлюбим, что станем скрягой либо честолюбцем и т. д. Вот почему правосудие считает страсть смягчающим обстоятельством, а философы глядят на нее свысока. Грех на почве страсти не Справедливость (Justice) заслуживает ни серьезного наказания, ни почтения.

Нередко приходится слышать, что классики осуждали страсти, а романтики, напротив, ими восторгались. Схожий подход представляется очевидным упрощением. Декарт, к примеру, считал, что «все страсти по природе неплохи, и нам следует только избегать их дурного потребления либо лишнего увлечения ими»; не достаточно того, «только от страстей зависит Справедливость (Justice) все благо и зло в этой жизни», а люди, более подверженные страстям, способны испытать всю их сладость («Трактат о страстях», часть III, § 211 и § 212; более тонкое рассмотрение задачи содержится в § 147 и § 148). Но страсти нужно подабающим образом держать под контролем, при необходимости держать в узде и по мере Справедливость (Justice) способности использовать. По этим признакам мы и узнаем человека деяния.

Обширно известны слова Гегеля о том, что «ничто величавое в мире не совершалось без страсти» («Философия истории», Введение). Это звучит очень правдоподобно. Но точно так же ничто величавое не совершалось без деяния, и сам Гегель торопится дать это уточнение Справедливость (Justice) в нижеследующих строчках: «Страсть не является полностью подходящим словом для того, что я желаю тут выразить. А конкретно я имею тут в виду вообщем деятельность людей, обусловленную личными интересами, особыми целями, либо, если угодно, эгоистическими намерениями, и притом так, что они вкладывают в эти цели всю энергию собственной воли и собственного Справедливость (Justice) нрава, жертвуя ради их другими целями, точнее даже, жертвуют… для их всем остальным» (там же, введение). В страсти вправду находится пассивность, и конкретно в этом смысле понимали ее классики. Но пассивная страсть перестает быть настоящей страстью в новом осознании слова; это всего только прихоть либо неодолимое желание Справедливость (Justice).

Представляется естественным, что страсть нельзя сводить к любовному увлечению, так как 2-ое есть всего только одна из форм первой. В одной из лекций, посвященных страсти, Ален напомнил студентам, что существует три главных вида страсти: любовь, честолюбие и скупость. А позже небережно откомментировал: «20 лет, 40 лет, 60 лет». Очевидно, это была шуточка, но Справедливость (Justice) такая, в какой наверное есть толика правды. Любая страсть имеет собственный возраст, точнее говоря, у каждого возраста – своя страсть, преобладающая над другими. 20-летний скупец – такая же уникальность, как пылкий 60-летний влюбленный, и подобные случаи следует считать томными. Во всяком случае, страсти есть во множественном числе и не они все Справедливость (Justice) вызваны любовью. В то же время неважно какая страсть предполагает любовь. Что такое честолюбие, как не особенный вид страстной до одержимости любви к власти, которой пока не обладаешь? Что такое скупость, как не любовь к деньгам, которые успел накопить? В самом общем смысле страсть есть поляризация желания на единственном объекте Справедливость (Justice) (Тристан) либо единственном типе объектов (Дон Жуан), которым не обладаешь либо обладание которым боишься потерять. Это торжество Эроса, поточнее, его последних проявлений. Одержимый страстью человек остается пленником любви к тому, чего у него нет (честолюбец, корыстолюбец, ловелас), пленником ужаса утратить то, что он уже имеет (властитель, цепляющийся Справедливость (Justice) за власть, скупец, ревнивец). Одержимые страстью только смотрятся существенно, по сути они как малые малыши, не желающие расставаться с материнской грудью: либо они отыскивают ей подмену, либо страшатся, что момент, когда их отнимут от груди, все таки настанет. Они обожают только себя (могут только брать и хранить), и этим Справедливость (Justice) почти все разъясняется. Освободиться от страсти означает вырасти того малеханького малыша, который горько рыдает в каждом из нас. Это означает научиться отдавать и действовать, т. е. стать взрослым. Процесс этот никогда не кончается. Излишний резон к тому, чтоб приступить к нему не мешкая.

Ужас (Angoisse)

Смутная и неопределенная боязнь Справедливость (Justice), не имеющая реального либо животрепещущего предмета, но от этого только нарастающая. В отсутствие реальной угрозы, с которой можно биться либо от которой можно убежать, ужас воспринимает в особенности наизловещие формы, ибо не оставляет способности дать отпор. Разве можно биться с ничто? Разве можно убежать от того, чего нет либо еще как бы Справедливость (Justice) нет? Ужас – всеобъятное и сразу беспредметное чувство, действующее на человека как удавка. Тело от испуга слабнет, а душа пропадает.

Допустим, вам повстречалась на дороге злая собака. Она рычит и оскаливается, и, судя по всему, готова на вас ринуться. Вы ее боитесь, но это не ужас, а конкретно Справедливость (Justice) боязнь, с которой можно биться – нужна храбрость либо осторожность. Собака на вас все таки ринулась. Ваша боязнь резко растет и вынуждает вас к активным действиям: вы отбиваетесь либо убегаете.

Но если вы боитесь собак даже тогда, когда ни одной собаки в наиблежайшей окружении нет, либо тогда, когда ни одна Справедливость (Justice) из встретившихся собак не показывает по отношению к вам никакой враждебности, тогда это уже не боязнь, а ужас. И перед этим ужасом вы невооруженны. Разве можно отбиться либо убежать от собаки, которой нет? Что можно сделать против несуществующей либо воображаемой угрозы? Повлиять на опасность как на источник ужаса нельзя, так Справедливость (Justice) как этого источника нет. Самое большее, что здесь можно сделать, – повлиять на сам ужас.

Очевидно, граница меж ужасом и боязнью очень ориентировочна, смутна и размыта. Что это там за тень? Может, собака?.. Либо нет? Но ведь так же размыта граница меж здоровьем и заболеванием, но мы не Справедливость (Justice) сомневаемся, что идет речь о 2-ух различных состояниях.

Психологически ужас в большинстве случаев ориентирован на будущее (Фрейд пишет, что ужас «связан с ожиданием»). Вот почему с ним так тяжело биться. Разве можно, находясь тут и на данный момент, предохранить себя от того, что еще не случилось, но, может быть Справедливость (Justice), случится? Будущее нам неподвластно; так же недосягаема безмятежность тому, кто живет в нескончаемом ожидании.

В философском осознании ужас есть чувство ничто, по необходимости беспредметное (ничто нет), а как следует, бескрайнее. Если мы говорим, что ужас беспредметен, это предполагает, что у ужаса отсутствует объект. Пожалуй, лучше сказать, что у ужаса отсутствует действительный объект Справедливость (Justice). «Бороться не с чем», – гласит Кьеркегор, и мы осознаем, что идет речь о ужасе, а не о боязни. «Тогда что все-таки это такое? Ничто. Но какое действие производит это ничто? Оно вызывает страх» («Понятие страха», I). Ужас – боязнь этого самого Ничто (чем он и отличается Справедливость (Justice) от боязливости, которая есть боязнь всего), и чем ничтожней Ничто, тем больше ужас. Отсюда чисто телесное чувство пустоты, проваждающее чувство ужаса, и это чувство способно доходить до удушья. Ужасу не хватает бытия, как человеку иногда не хватает воздуха. Ничто стращает, и это-то и есть ужас – чувство испуга перед ничто объекта Справедливость (Justice).

Но что все-таки это за ничто? По определению, ничто есть то, чего нет. Но раз оно способно вызывать ужас, означает, у нас должен иметься некий опыт столкновения с ничто. Что же это все-таки за опыт? В каких формах он вероятен? Что означает чувство ничто? В каких Справедливость (Justice) реальных проявлениях мы с ним сталкиваемся? На мой взор, таких проявлений четыре: пустота, возможность, случайность, погибель. Пустота дана нам в опыте как чувство головокружения. Когда нет никаких препон и барьеров, тело испытывает дурноту. Головокружение – собственного рода физиологический ужас (так же, как ужас есть психологическое либо метафизическое головокружение), но Справедливость (Justice), невзирая на собственный физиологизм, он повлияет и на душу. Вспомним Монтеня и Паскаля: «Даже если самый величавый в мире философ окажется на очень широкой доске, под которой разверзнута пучина…» Головокружение вызывает ужас, и не напрасно мы его боимся. В горах, к примеру, головокружение страшнее пропасти.

Опытным проявлением способности является свобода. Вот Справедливость (Justice) почему свобода страшит: она, как гласит Сартр, способна создавать то, чего нет, и разрушать то, что есть. «Страх, – пишет тот же Кьеркегор, – есть действительность свободы как возможность возможного»; он именует ужас «головокружением от свободы». Быть свободным означает вырваться из кутузки реальной реальности, ибо свобода предполагает возможность изменять действительность, но Справедливость (Justice) сразу это означает вырваться и из кутузки собственного «я», ибо свобода предполагает возможность выбора. В этой точке свобода, опосредствованная воображением, смыкается с небытием и даже прямо вытекает из небытия: «Реальность человека свободна, – гласит Сартр, – в той четкой мере, в какой она стает своим своим ничто». Отсюда ужас Справедливость (Justice) того, кто стремится к свободе («страх есть рефлекторная дрожь свободы перед свободой»), и недобросовестность того, кто от нее отрекается. По сути выбор у нас маленькой: либо ничто, либо ересь.

Случайность – это собственного рода реализовавшаяся возможность. Мы называем случайным то, чего могло бы и не быть. В этом смысле случаем Справедливость (Justice) бытие хоть какого существа, и конкретно смутное чувство этой случайности проявляется ужасом, так, как будто на в один момент ставшую тривиальной хрупкость бытия ложится тень небытия. «В ужасе, – подчеркивает Хайдеггер, – проявляется шаткость бытия как такового». Бытие как будто бы утрачивает свою обязательность, свою полноту, свое оправдание. Почему возможность того, что Справедливость (Justice) что-то есть, должна быть выше, чем возможность того, что ничего нет? Ответа на этот вопрос не существует: бытие всякого существа случаем, всякое существо – избыточное, как позднее произнесет Сартр, всякое бытие абсурдно, как произнесет Камю, и возникновение всякого существа – а почему оно возникает? и для чего? – есть только пятно на Справедливость (Justice) непроницаемом фоне небытия. Никакого другого бытия быть не может, точнее, мы не способны осмыслить его никак по другому. «В светлой ночи небытия нашего ужаса, – пишет Хайдеггер, – наконец появляется первобытное проявление бытия как такого; это означает, что есть бытие, а не ничто». Но ничто продолжает сквозить, по выражению Валери Справедливость (Justice), отовсюду, во всяком случае, конкретно такое смутное чувство внушает нам наш ужас.

В конце концов, остается погибель. Это, может быть, самое реальное небытие, но вкупе с тем менее поддающееся опыту, ведь опыт по определению есть свойство живого. Так что все-таки, погибель – ничто? Конкретно так считал Эпикур, и, на мой взор Справедливость (Justice), это самая разумная позиция. Все же все мы так либо по другому умрем, и это небытие – понимание собственной смертности – аккомпанирует нас в протяжении всей нашей жизни. Погибель – повсевременно вероятное и нужное небытие. Погибель подобна тени, омрачающей поляну жизни. Но может быть, это всего только воображаемая тень Справедливость (Justice)? Вероятнее всего, так и есть, мы ведь живем. Но вкупе с тем она реальна, так как всякая жизнь завершается гибелью. Это и обрекает нас на ужас – либо отвлекает от жизни.

Страшиться погибели означает страшиться Ничто. Но эта, отражающая правду мысль не очень нас успокаивает. Да она и не может Справедливость (Justice) нас успокоить, ведь Ничто и есть та вещь, которая рождает в нас ужас.

Потому ужас погибели являет собой модель хоть какого ужаса и, по Лукрецию, служит предпосылкой всех иных страхов.

Но он же дает нам указание на то, как с ним биться. Если ужас есть чувство ничто, то противостоять Справедливость (Justice) ему можно только с опорой на определенный опыт бытия. Лучше мыслить о том, что есть, чем воображать для себя то, чего нет. Зание и действие стоят больше, чем ужас, и служат хорошим средством против него.

Означает, зание и действие? Не только лишь. Всегда ли зание и действие срабатывают против ужаса? Не Справедливость (Justice) всегда. Ведь ужас это и телесное состояние, а тело не всегда подчиненно мышлению. Но сейчас, благодаря успехам медицины, мы располагаем очень действенными средствами его «убеждения». Не следует третировать этими средствами, хотя и очень рассчитывать на их тоже не стоит.

Так что все-таки мы можем противопоставить ужасу? Действительность (зание, действие Справедливость (Justice), мудрость) либо небольшой кусок действительности (пилюлю, снимающую состояние волнения). Другими словами, философию либо медицину, а время от времени и то и это сходу. Здоровье никогда не было достаточным основанием для мудрости, как и мудрость – для здоровья.

Структура (Structure)

От латинского structura – устройство, размещение, соединение. Этим словом обозначают Справедливость (Justice) сложную заданную совокупа частей, внутренняя организация которой важнее ее содержательной стороны. Это не столько сумма частей, сколько система их отношений, и определением каждого элемента служит не столько то, чем этот элемент является, сколько место, которое он занимает в общей совокупы, и функция, вытекающая из занимаемого им места. Потому структурная Справедливость (Justice) целостность всегда есть нечто большее, чем просто сумма составляющих ее частей. К примеру, возьмем дом. Если рассматривать его исходя из убеждений материалов, из которых он сделан, то он остается только суммой этих материалов – несколько тыщ кирпичей, сколько-то там мешков цемента, сотня-другая листов черепицы, некоторое число балок и Справедливость (Justice) стропил, куча гвоздиков, некое количество труб, стекла, гипса и краски… Свезенные на строительную площадку, все эти материалы еще не являются домом. Они не объединены в структурное единство, каким служит, к примеру, выполненный архитектором план дома. Несложно увидеть, что одна нагая структура, без вещественных частей, также не является домом – снутри Справедливость (Justice) строительного проекта жить нельзя, как, вобщем, и на груде кирпичей. Как следует, необходимо и то и это. Гласить о структуре дома значит выделять конкретно дела меж его элементами, место, занимаемое каждым по отношению к остальным, и подобающую функцию каждого. Другими словами, значение либо полезность каждого элемента определяется конкретно Справедливость (Justice) его позицией снутри структуры. Сказать, что дом представляет собой структуру, означает признать, что он не сводится к совокупы составляющих его материалов; не много того, это означает признать, что природа этих материалов (к примеру, кирпич либо камень) не так принципиальна, как их обоюдное размещение, от которого впрямую зависят их функции Справедливость (Justice). Вот почему понятие структуры приобретает особенное значение в лингвистике. Звуковые единицы сами по для себя имеют случайный нрав и могут что-либо означать только благодаря связям с другими единицами, по другому говоря, благодаря собственному месту и функции снутри данной структуры (того либо другого языка). По той же самой причине понятие структуры Справедливость (Justice) так принципиально в большинстве гуманитарных наук. Ни один из чисто человечьих феноменов (язык, культура, политика, искусство, религия и т. д.) не может быть понят вне сложной системы отношений, благодаря которой только и может быть его существование.


sprachliche-ausdrucksmittel-der-abneigung-predislovie-nauchno-prakticheskaya-konferenciya-novie-vozmozhnosti-obsheniya.html
spravedlivaya-rossiya-20092012-sergej-mironov-pensionnaya-reforma-zashla-v-tupik.html
spravedlivaya-stoimost-finansovih-instrumentov-moskovskoe-glavnoe-territorialnoe-upravlenie-banka-rossii.html